Факультет

Студентам

Посетителям

С аквалангом в Антарктике. На антарктических льдах и под ними

Почти все побывавшие в Антарктиде пишут об императорских пингвинах и их повадках, их биологию изучали многие серьезные исследователи, и все же до сих пор неизвестно, где и как проводит императорский пингвин большую часть своей жизни. По-видимому, он выходит на лед только для размножения, а все остальное время плавает в холодной воде антарктических морей, но никто еще не изучал пингвинов в этот период их жизни.

В начале исследования Антарктики императорский пингвин считался редкой птицей. Он никак не связан с землей и в районах, где горные породы выступают из льдов и где обычно строят полярные станции, встречается ничуть не чаще, чем в других местах побережья. Сейчас известно уже около 30 колоний этих пингвинов, довольно равномерно рассеянных вдоль ледяных берегов Антарктиды. Общее количество птиц в них достигает 1 500 000, и императорский пингвин является одной из самых многочисленных птиц побережья Антарктиды. Таким образом, несмотря на странную и неуклюжую внешность, его никак нельзя считать редким или вымирающим видом.

Пингвины питаются главным образом плавающими моллюсками — кальмарами, которые редко попадают в сетки и тралы. Где и каким образом находят их пингвины, остается пока загадкой.

Императорского пингвина отличают совершенно необыкновенные особенности: это одна из очень немногих птиц, выводящих птенцов зимой, и единственная, не имеющая никаких связей с сушей. Своих птенцов он выводит в самое холодное время года. Пингвины образуют огромные колонии на льду, чаще всего в местах, защищенных от ветра айсбергами. Яйцо императорского пингвина, одно у каждой пары, весит до полукилограмма; птицы высиживают его по очереди, сменяя друг друга примерно раз в два месяца и никогда не опуская яйцо на лед. Яйцо лежит на лапах родителя, сверху его покрывает особая сумка, образующаяся только на время высиживания. Позднее, когда птенец подрастает, взрослые птицы часто надолго оставляют его и ходят, подчас за несколько десятков километров, к открытому морю. Там они откармливаются и время от времени, возвращаясь к своему отпрыску, кормят его содержимым своего желудка. Птенец, покрытый исключительно теплым пухом, растет очень быстро, сильно жиреет и весит довольно много (правда, значительно меньше взрослой птицы). Между тем взрослые пингвины начинают линять, теплый зимний наряд, защищавший их от жестоких холодов во время гнездования, сменяется коротким, лучше приспособленным для плавания пером. Теперь они подолгу пассивно стоят или медленно бродят с места на место и уже не могут кормить своего птенца. Тот, к этому времени тоже уже начавший линять, очень беспокоится, худеет и, в конце концов, окончив линьку, сходит в воду и начинает питаться самостоятельно.

Любопытно, однако, что высиживание происходит зимой, в самое холодное и, казалось бы, неудобное время года, ведь все остальные пингвины, например, гораздо более мелкий пингвин Адели, высиживают свои яйца, как и все другие птицы, летом. Дело, видимо, в размерах птицы и условиях ее жизни. Хотя птенец императорского пингвина растет очень быстро, все же на развитие этой огромной птицы от откладки яиц до того момента, когда молодой птенец сходит в море, требуется четыре—шесть месяцев. Если бы откладывание яиц происходило летом, молодой пингвин начинал бы свою самостоятельную жизнь в самое неблагоприятное время года, когда прибрежные воды крайне бедны пищей. При откладывании яиц зимой выкармливание птенца и начало самостоятельной жизни молодых пингвинов приходится на короткое антарктическое лето, когда море у берегов Антарктиды буквально кишит жизнью.

Интересно, что существует еще один вид пингвинов — королевские, и это позволяет понять, каким образом императорский пингвин смог так приспособиться к необычным условиям своего существования. Оба пингвина очень похожи и происходят от одного предка, но королевский (он живет на островах Субантарктики) до сих пор сохранил многие черты своего прародителя. Это тоже крупная, до 35 килограммов весом, птица, но от откладки яиц до начала самостоятельной жизни птенца проходит 11 месяцев, а птенец к этому времени по размеру не уступает взрослому пингвину. У императорского пингвина этот период вдвое короче, а вполне способный к самостоятельному существованию птенец по весу намного уступает взрослому. Это, несомненно, приспособление к суровым условиям побережья Антарктического материка.

Когда-то Антарктиду покрывали густые леса, условия у ее берегов были похожи на те, которые сейчас наблюдаются только на островах Субантарктики.

Предки современных пингвинов, населявшие эти моря, мало отличались от королевских пингвинов. Потом климат делался все суровее, сокращался летний период, когда в морях было достаточно пищи. Те пингвины, которые не могли вывести птенцов в короткие сроки, вымирали или вынуждены были откочевывать в места с более мягким климатом. Естественный отбор становился все жестче, и предки императорских пингвинов должны были быстро эволюционировать.

Долгое время было неясно, каким образом императорский пингвин стал высиживать своих птенцов на льду, но в последние годы были найдены отдельные небольшие колонии, располагающиеся, как это ни необычно для этих птиц, не на льду, а на земле. Это было когда-то свойственно всем императорским пингвинам, но у берегов Антарктиды земли мало, и лед оказался ее хорошей заменой.

Императорский пингвин — самый крупный из всех современных пингвинов, его вес достигает 50 килограммов. Взрослые птицы имеют яркое оранжевое пятно на горле, которого нет у молодых пингвинов. Колония этих птиц располагалась примерно в 4 километрах от Мирного, и мы добрались до нее без труда. Гнездовье тянулось широкой полосой примерно на 1,5—2 километра. Высиживание яиц давно кончилось, и в колонии было несколько тысяч птенцов; взрослых птиц оставалось сравнительно немного. Птенцы, видимо, выводятся неодновременно: некоторые были ростом уже почти со взрослую птицу и начинали линять, самые маленькие были не больше курицы. Птенцы и взрослые пингвины беспрерывно передвигались по гнездовью, но это движение было каким-то медленным, неторопливым и степенным. Стоял неумолчный шум, но он был удивительно слаб для такого огромного скопления птиц, всего их было, по-видимому, не меньше 7—8 тысяч. День был теплый, и птенцы бодро шагали по колонии, некоторые, побольше, барахтались в луже талой воды у подножия айсберга; особенно забавно было видеть, как они скатывались, точно на санках, на собственной груди со снежного сугроба. Некоторые взрослые пингвины стояли рядом со своими детьми и время от времени кормили их, но большая часть двигалась — по колонии, или к морю, или от моря. Для того чтобы вырастить птенца, требуется масса пищи, и родители почти все свое время проводят либо в море, где они добывают корм, либо же путешествуя по льду к колонии и обратно.

За несколько месяцев, пока существует колония, она неоднократно меняет место, это зависит от направления преобладающих ветров и от того, что постепенно пингвины очень загрязняют снег в своем гнездовье. Несколько таких мест, где птицы обитали раньше, были хорошо видны рядом с их теперешним гнездовьем, там не найти было ни одного пингвина, зато весь снег стал желто-зеленым. Мы осмотрели некоторые из этих мест — хотелось найти на память пингвинье яйцо. Эти птицы иногда теряют яйца, которые быстро замерзают. Обнаружили довольно много скорлупы яиц, из которых пингвинята уже вывелись и множество замерзших крохотных птенчиков, которые, видимо, погибли зимой, в сильные морозы. Как ни приспособлены пингвины к условиям Антарктики, много птенцов все-таки погибает от холода и голода. Если считать, что количество пингвинов в Антарктике не изменяется, то это означает, что из всех птенцов, выведенных одной парой за всю жизнь, выживают только два.

Мы пробыли среди пингвинов довольно долго, осматривая колонию, наблюдая за птицами и фотографируя их. Пингвины не обращали на нас внимания до тех пор, пока мы не приближались к ним вплотную, и только тогда уходили, смешно переваливаясь. Едва отойдя, они тотчас успокаивались и принимались за свои дела. К сожалению, наша кинокамера почти сразу же отказалась работать. Обойдя гнездовье, мы вышли на ледяное поле, по которому пингвины ходят к морю и обратно. Вдали от колонии пингвин обычно скользит по льду или твердому снегу, отталкиваясь от него крыльями и лапами. Устав, он встает и некоторое время идет, а потом снова ложится и как бы плывет по поверхности льда и снега. Здесь, вблизи колонии, птицы вытоптали во льду глубокие тропы и двигались только по ним. Подойдя к началу тропы, пингвины останавливались и некоторое время стояли там. Постепенно собиралась группа из нескольких птиц. Потом под руководством одного, самого решительного, пингвины наконец вступали на тропу и шествовали по ней, точно копируя движения вожака. Казалось, что они даже ступают в ногу. Было непонятно, почему ни одна из птиц не идет напрямик по снегу. Не ходили они по тропе и в одиночку. Вид этих громадных птиц, гуськом шагающих по глубоким траншеям в снегу и льду, оставлял чуть ли не более сильное впечатление, чем сама колония.

Забегая вперед, можно добавить, что нам пришлось вернуться к колонии спустя сорок дней, в конце января. Часто пишут, что уже в начале этого месяца гнездовье распадается и все пингвины уходят в море. Это оказалось не совсем верно: в колонии оставалось лишь несколько десятков птенцов и взрослых птиц, она передвинулась от прежнего места примерно на 2 километра и теперь не была видна из Мирного. Недалеко от остатков гнездовья стояли отдельные группы пингвинов, всего несколько сот, которые уже начали линять. Из них клочьями лез пух, птицы имели жалкий вид, стали апатичными и ленивыми и стояли, почти не двигаясь. Они сделались теперь гораздо более пугливыми и толпой уходили от человека. В этот раз нам удалось снять пленку, хотя колония была уже далеко не та, что раньше.

Еще через несколько дней птенцов уже не стало: часть из них исчезла, трупы других лежали в снегу на месте последней колонии. Они погибли не от холода — в январе в Антарктиде сравнительно тепло. Видимо, начавшие линять родители уже не смогли их кормить, так как были не в силах ходить за пищей к морю. Часть птенцов, накопивших достаточно жира, чтобы перелинять, разбрелась во все стороны, те же, которые вывелись слишком поздно, погибли. Взрослые пингвины все еще стояли рядом, но многие уже сбросили толстый и густой пух и были теперь покрыты коротким блестящим пером — линька заканчивалась.

Императорский пингвин, безусловно, очень своеобразная и необычная птица. В каком-то смысле он является символом Антарктики так же, как лев соответствует Африке, а кенгуру заставляет вспомнить об Австралии. У каждого, кто хоть раз видел императорского пингвина в его родной Антарктике, это зрелище надолго останется в памяти.

Следующий день вновь оказался выходным — началась пурга. Она была не особенно сильна, но видимость упала до нескольких сотен и даже десятков метров. Мелкие скалистые островки вблизи Мирного скрылись в туче крутящегося снега, и кругом не было видно ничего, кроме вихрей метели. Передвижение вне станции было прекращено, а так как у нас уже все было готово к работе, оставалось только отдыхать и ждать, когда же прекратится ветер.

Первый этап работ подошел к концу. Бесконечные обсуждения, организация экспедиции, сборы, долгий переход через все широты, первые неуверенные погружения остались в прошлом. Все это делалось для одного решительного момента, и теперь этот момент наступал. Задачи, стоящие перед нами, стали ясными и определенными. Начинался второй, самый ответственный этап экспедиции — полевые подводные работы. Перед началом регулярных погружений не мешало как следует отдохнуть, и мы со спокойной совестью разлеглись на койках и провалялись целый день.

К утру пурга прекратилась. Свежий снег покрыл все вокруг, засыпал мусор, и Мирный, казалось, умылся и нестерпимо сверкал под лучами солнца. Исключительно прозрачный воздух в Антарктиде почти не поглощает свет, а блестящая поверхность снега и льда вновь отражает его, поэтому освещенность летом здесь чрезвычайно велика, свет настолько силен, что слепит даже через темные очки.

Мы быстро собрались, и вскоре я уже сидел в нашем балке, а трактор медленно тянул его к острову Строителей. Саша поместился рядом с водителем и указывал путь. Балок не имеет рессор, и пока мы двигались по неровной дороге из Мирного, все внутри дергалось и подпрыгивало сильнее, чем на «Оби» во время самого жестокого шторма. Я должен был удерживать многочисленные предметы снаряжения, которые, казалось, взбесились и по своей воле носились по всему крошечному помещению. Наконец стало спокойнее. Выехали на ровный морской лед, движение почти перестало ощущаться, балок лишь легко покачивался на едва заметных неровностях, точно мы снова плыли на нашем корабле по бескрайнему морю; но на этот раз путешествие было недолгим.

Прошло немногим больше часа, и наша лаборатория расположилась рядом с лункой. Лед, достигавший двухметровой толщины, был очень прочен, и мы установили балок всего метрах в пяти от проруби. Это было очень удобно, водолаз не тратил время и силы на хождение к месту спуска. За три дня лунка вновь покрылась льдом толщиной около 10 сантиметров; мы подпилили лед у краев и, расколов его на крупные куски, вытащили наверх. Теперь можно было приступать к работе. От телефона решили отказаться: он, правда, успокаивал страхующего, но зато мешал водолазу передвигаться под водой и вообще был не слишком нужен, так как сигналы мы могли передавать по спусковому концу. Поэтому отключили телефон, сняли кабель и ограничились тонким капроновым плетеным концом.

Начали с изучения обитателей льда. Саша опустился под воду и снизу воткнул в слой ледяных игл специальный прибор — зубчатый водолазный дночерпатель, острый край которого напоминает пилу. Вращая аппарат, он погрузил его в лед до сплошного слоя, замкнул, и первая проба подледной жизни была собрана. Затем, вытащив ее на поверхность, мы переложили лед в ведро. Чтобы получить достоверные данные, нужно довольно много проб, и эту работу пришлось повторять снова и снова. Когда получасовое погружение подошло к концу, у проруби стояло семь ведер, в каждом из которых лежала проба льда.

Мне предстояло уточнить на дне места сбора количественных проб. Чтобы выяснить количество донных обитателей, на грунт укладывают рамку размером в 0,25 или 1 квадратный метр. Животных, оказавшихся внутри рамки, тщательно отделяют острым скребком и переносят в специальную сборочную сетку, которую плотно закрывают. Оторванные от грунта мелкие животные очень легко расплываются во все стороны, и полностью собрать их даже с такой небольшой площади, как 0,25 квадратного метра, гораздо труднее, чем может показаться с первого взгляда. Ценность количественных проб состоит не только в том, что они позволяют определить, сколько животных на дне моря: в них попадает множество мелких, часто почти микроскопических организмов, которых водолаз под водой просто не замечает и которые лишь случайно оказываются в выборочных, качественных сборах.

Я спустился вниз и стал тщательно осматривать дно; впечатление было почти таким же сильным, как и при перзом погружении, но теперь я замечал гораздо больше животных: вот на малой глубине растут кустики гидроидных полипов, животных, родственных пресноводной гидре, из тонких полупрозрачных трубок выглядывают венчики розоватых щупалец; кое-где на дне лежат кустики красной водоросли — филлофоры, они никак не прикрепляются к грунту, а это возможно только в совсем спокойных водах. Но больше всего водорослей было на морских ежах, некоторые из них таскали на себе целую клумбу. Среди ежей и гидроидов ползали по дну голожаберные моллюски, большие, почти в ладонь, удивительно яркого белого цвета. Они попадались в основном на мелководье, где было довольно темно, и, казалось, испускали яркий фосфорический свет.

Все эти животные образовывали четыре зоны. У самого берега располагалась зона, где дно было покрыто мохнатым ковром мельчайших диатомовых водорослей и массой мелких витых моллюсков. Глубже тянулась зона, где встречалось много гидроидов, морских ежей, небольших морских звезд — здесь разнообразие животных было уже гораздо больше. Крупные кусты мягких кораллов покрывали отвесный склон так густо, что между ними трудно было различить животных, обитающих на поверхности скал, — эта была следующая зона. И наконец, на глубине около 30 метров на ровном грунте снова встречались морские ежи, а наклонные скалы заселяли поразительно разнообразные губки, кораллы и гидроиды. В каждой из этих зон следовало собрать по три-четыре количественные пробы.

Закончив осмотр и прикинув, где расположить площадки для сбора, я поплыл к берегу, чтобы подробнее изучить мелководье. Неожиданно заметил, что впереди что-то белеет. Оказалось, что это стена, состоящая из полупрозрачного сероватого льда, из-под которого чуть просвечивало скалистое основание. Стена отвесным каскадом опускалась на глубину около 10 метров, местами на ней росли тонкие и изящные ледяные кристаллы. Как это ни странно, она была населена: прямо на льду сидели вездесущие ежи и морские звезды. Ледяная стена в окружении темных скал, покрытая яркими морскими животными, была удивительно красива. До сих пор мне не совсем понятно, как она могла образоваться. Все скалы вокруг были покрыты отдельными ледяными кристаллами, но больше нигде не было видно ничего подобного. Быть может, пресная вода стекала с острова в море именно в этом месте.

Конец погружений был только началом настоящей работы. Наш балок превратился в лабораторию. Убрав скафандры, мы расставили посередине стол, на нем разложили пинцеты, надписанные и ненадписанные этикетки, поставили кюветы, весы, бинокулярные лупы, распаковали пробирки, банки самых разных размеров, большие цинковые ящики (те самые гробы), в которые мы складывали особенно крупных животных. Когда осторожно растопили образцы льда, на дне образовался тонкий зеленый осадок диатомовых водорослей, над ним плавали мелкие, длиной в несколько миллиметров и меньше, рачки амфиподы и копеподы. Лед совсем не был безжизнен, каждая проба была собрана всего с 1/30 квадратного метра, в некоторых насчитывались десятки рачков и немало водорослей. Лед, оказывается, совсем не был прочной крышей, которая мешает развитию жизни на глубинах, наоборот, жизнь, кишащая во льду, — это первое, возможно, основное звено, которое дает начало всем остальным животным и растениям, населяющим толщу воды и морское дно. Осторожно отфильтровали воду, перенесли водоросли и рачков в специальные фиксирующие жидкости. Для сохранения биологических сборов применяются в основном два вида фиксаторов — разбавленный формалин и спирт. Не всех животных можно хранить в формалине: он растворяет скелетные образования, содержащие кальций, например, тонкие раковины: точно так же и спирт не всегда пригоден, он обесцвечивает водоросли и животных, ткани в нем сильно сжимаются. Иногда, если предполагается особенно тщательное исследование собранных организмов, изготовление срезов для рассматривания под микроскопом, пользуются специальными жидкостями, содержащими сулему, пикриновую кислоту, четырехокись осмия и другие сильные яды, которые моментально убивают ткани и сохраняют их без последующих изменений. Примерно так же, как обитателей льда, обрабатывали и животных, найденных на дне. Сначала сборы из одной пробы складывали в большую эмалированную кювету, затем разбирали животных и аккуратно раскладывали их в банки и пробирки — червей к червям, моллюсков к моллюскам и т. д. Каждая из этих емкостей была наполнена спиртом или формалином, в зависимости от того, что «любят» находящиеся в ней животные, и снабжена этикеткой, в которой точно указывалось место сбора, глубина, фамилия сборщика и другие сведения. Кроме того, все это записывалось в специальный журнал. Точное определение животных и растений, подсчет и взвешивание предстояло делать в Ленинграде, но и для того, чтобы материал добрался туда в хорошем состоянии, требовалось потратить немало времени и усилий, так что разборка занимала много больше времени, чем погружения, и часто мы заканчивали ее уже поздно вечером. Проще и быстрее шла обработка качественных сборов, из которых сохраняли только тех животных, которые не были представлены в количественных пробах. Не нужно было следить, чтобы все животные, включая самых мелких, были полностью выбраны и зафиксированы, а это очень упрощало дело. Поэтому мы, как только сделали довольно много полных количественных сборов, при погружениях стали часть времени отводить на качественные пробы: это было интереснее и освобождало время при разборке.

В середине дня мы вместе с рабочими ездили в Мирный обедать либо на волокуше, либо на легком вездеходе. Сзади прицепляли наши нарты с разряженными аквалангами и по дороге, проезжая мимо гаража, где у нас был установлен компрессор, бросали их. Раз в два дня у меня была работа и после ужина — заряжать дыхательные аппараты. Может показаться странным, но мне нравилось это время: работа была нетрудной, требовалось только подключить акваланги и включить двигатель. Так приятно было после дня беспрерывной работы спокойно сидеть, слушая равномерный шум мотора и дробный перестук поршней компрессора. Аквалангов было четыре, зарядка их длилась около часа. Компрессор всегда работал исправно, с ним не было никакой возни. Последующие дни были похожи друг на друга. Мы приезжали утром. Если ночь выдавалась пасмурная, лунка не замерзала, но в ясные ночи ее покрывал тонкий молодой ледок. К спускам готовились с вечера, и утром балок изнутри уже нисколько не напоминал лабораторию, шерстяное белье и скафандры были разложены так, чтобы сразу надеть их, ничего не разыскивая. Зажигали на полную мощность газ, и через несколько минут наш домик наполнялся теплом. Подготовка спуска, надевание скафандров занимали не больше получаса, и вскоре первый водолаз был уже под водой. Сбор количественных проб не особенно интересное занятие, но все же оно не так скучно, как можно подумать. Такой сбор требует терпения и особой сноровки: не так просто загнать отделенных от скалы, часто мелких и подвижных, животных в сборочную сетку. Бывает и так, что отдельные организмы, например подвижные черви, пытаются уплыть от водолаза. Непревзойденным мастером подводных сборов у нас был Пушкин, и самые сложные работы по этой части всегда поручались ему. После работы над количественными пробами часто оставалась еще возможность побыть под водой, и мы пользовались этим для качественных сборов. Не всегда удавалось найти что-нибудь новое, но некоторые встречи были очень интересны. Вдруг обнаруживался огромный морской паук диаметром больше 15 сантиметров: морские пауки, как и губки, встречаются во всех морях, но в Антарктике, безусловно, процветают и отличаются исключительным разнообразием форм. На мелководье наших морей редко можно встретить пауков (их научное название — пикногоны) размером в 2—3 сантиметра, чаще всего под водой их вообще не разглядишь, а в Антарктике дно буквально кишит морскими пауками и среди них попадаются настоящие гиганты.

Однажды, закончив количественные сборы, я отплыл в сторону почти на всю длину конца; хотя на катушке его было 100 метров, мы не давали водолазу отплывать больше чем на 70 метров. Я свободно плавал и осматривал дно, но ничего нового не видел. Неожиданно несколько глубже, на глубине около 30 метров, я заметил большой камень, а на нем какие-то странные наросты. Меня это заинтересовало, и я подплыл к камню. На нем рос целый лес асцидий, некоторые были около метра длиной, их грубую морщинистую поверхность, точно трава, покрывали заросли гидроидов. Все вместе оставляло впечатление чего-то очень древнего: точно дремучий лес, где все деревья обросли бородами мхов и лишайников. Среди этих «замшелых» асцидий росли другие — они казались почти прозрачными.

Принадлежали ли все эти асцидии к одному виду или нет — трудно сказать. Посмотрел на манометр — давление воздуха в баллонах упало уже до 70 атмосфер, времени почти не оставалось, и я наскоро собрал несколько экземпляров асцидий. Неожиданно под ними оказалось нечто совершенно непонятное: круглое, гладкое животное размером в кулак, странного лимонно-желтого цвета. Цве1 этот был настолько ярок, что казалось, будто животное светится. Я тотчас схватил это существо, чтобы засунуть его в сетку, оно оказалось плотным на ощупь, но скользким, точно кусок мыла, и немедленно выскользнуло из перчатки. Взял его снова — с тем же успехом, еще раз — все повторилось. После нескольких неудачных попыток я наконец просто подвел к диковинному зверю открытую сетку и осторожно втолкнул его внутрь, потом закрыл замок.

Воздуха оставалось совсем мало. Подергал за страховочный конец три раза, Пушкин начал вытаскивать меня. Тащить водолаза страхующему нелегко, но подводнику это облегчает всплытие — можно спокойно висеть, а тебя поднимает, точно в лифте, вода сама проходит мимо маски, а лунка все приближается и приближается. Выход из воды с пустым аквалангом расценивался у нас как лихачество и пренебрежение мерами безопасности, так как подо льдом всегда нужно иметь запас воздуха на какой-либо непредвиденный случай. На этот раз я сам оказался злостным нарушителем правил, так как, пока я поднимался к поверхности, давление в акваланге неумолимо падало, и когда я вылез из воды, запас воздуха был полностью израсходован. Пушкин ничего не сказал, но было совершенно ясно, что он заметил явное нарушение того самого правила, которое я всегда требовал твердо соблюдать. Мы с интересом разглядывали странное существо. Животное было гладким, но снизу имело небольшую мускулистую поверхность — ногу, по которой мы легко определили, что это моллюск, скорее всего голожаберный, представитель особой группы моллюсков, почти всегда лишенных раковины. Названия его мы узнать не могли — нам не хотелось разрезать единственный экземпляр, — и поэтому просто нарекли его «лимон», так он и был записан в журнал наблюдений. Много позднее, уже в Ленинграде (к тому времени «лимонов» набралось несколько), его все-таки вскрыли и оказалось, что раковина-то была, но ее со всех сторон окружали мягкие ткани. Соответственно и моллюск оказался не голожаберным, а принадлежащим к совсем другому отряду, впрочем, тоже довольно интересному и редкому.

Работа наша быстро двигалась вперед, вскоре был уже собран довольно большой и интересный материал, но тем не менее далеко не все было так хорошо, как нам хотелось. Ни в одной экспедиции, — а до отъезда в Антарктику их было немало — я не чувствовал такой усталости, чуть не валившей с ног. Думаю, что и Пушкину приходилось не лучше. После работы, когда мы ехали назад на санях или в кабине вездехода, трудно было, казалось, двинуть рукой или ногой, пошевелиться, даже просто сказать слово. Это было совершенное изнеможение: после ужина сил хватало только на то, чтобы добраться до койки и спать, спать. К утру усталость исчезала, во время погружений ее сменяли бодрость и легкое возбуждение, но к вечеру утомление снова наваливалось на нас. Дело было не в тяжелой работе — бывало, что раньше приходилось работать и с большим напряжением, и дольше, — вероятно, это сказывался процесс приспособления к особенностям антарктического климата, сухости воздуха, обилию солнца и ветра. От долгого пребывания на воздухе наши лица обгорели, особенно страдали носы, с которых кожа лезла пластами.

Очень неприятны были и ожоги губ, на которых высыпали пузыри, хотя мы регулярно мазались губной помадой, а потом, когда она кончилась, кремом от загара. Больно было брать распухшими и потрескавшимися губами загубник, а когда при погружении холодная морская вода попадала в трещины на губах и носу, это отнюдь не улучшало нашего настроения. Но ведь обойтись без этого было невозможно и оставалось одно — привыкнуть.

Вдобавок ко всему, первую неделю мы сильно мерзли под водой, особенно страдали руки. Уже через несколько минут после погружения они начинали зябнуть, потом появлялось ощущение холода в ногах, мерзло лицо, а потом холод добирался до всего тела, казалось, будто тебя голым выставили на мороз. Воздух, поступавший из акваланга, был настолько холодным, что ныли зубы. Правда, мы никогда не замерзали особенно сильно и для согревания после спуска хватало нескольких минут, но достигали мы этого тем, что выходили из воды заметно раньше, чем обычно, и погружения не бывали дольше 25—30 минут. Это не зависело от качества снаряжения, на севере мы почти в таких же условиях работали под водой подолгу. Конечно, жарко там тоже не было, но все-таки не чувствовалось и десятой доли такого холода, как здесь. Видимо, причиной был резкий переход от вынужденного бездействия во время долгого плавания в теплых морях к холоду и тяжелой работе.

От погружений разыгрывался зверский аппетит, — впрочем, не только у нас, — но удовлетворить его в Мирном не составляло проблемы, питание было организовано образцово. Три раза в день в столовой (она же кают-компания) на большой круглый стол ставились котлы с едой, тарелки, ложки, ножи и вилки. Обойдя вокруг стола, можно было наполнить свои тарелки по потребности, только фрукты и деликатесы, вроде икры, отпускались по норме, а в остальном все зависело от аппетита. Под добродушные смешки полярников двухметровый гигант водитель Немченко съедал подчас по восемь котлет, но и мы ненамного отставали от него, хотя и уступали по росту.

Жизнь в Мирном понемногу входила в нормальное русло, разгрузка подходила к концу, зимовщики старой смены — их сразу можно было узнать по блаженным улыбкам — заканчивали свои дела и постепенно переселялись на «Обь». Им предстоял десятидневный переход до Австралии, а оттуда самолетом на Родину, домой.

Мы покинули балок физиков и после нескольких переселений заняли постоянное место в доме рядом с кают-компанией Мирного. Почти все дома в Мирном построены еще в первую экспедицию, десять лет назад, и их сильно занесло снегом, торчат только надстроенные над входами тамбуры и кое-где коньки крыш. Жилые комнаты помещаются глубоко внизу, и мы часто шутили: «Счет этажей идет здесь сверху вниз, что же здесь удивительного, здесь же южное полушарие». Снег сильно таял, и везде капало, в комнатах висели хитроумные сооружения из веревочек, направлявшие талую воду с разных мест потолка в одну общую банку. Под домами тоже скапливалась вода, ее откачивали насосами, и при этом она нередко попадала прямо под соседнее жилье.

Сравнительное однообразие погружений на этой неделе было нарушено одним непредвиденным эпизодом. Вообще при подводных работах нужно всегда быть готовым к неожиданностям — вдруг срочно понадобится погрузиться, цели могут быть самыми разнообразными: от очистки винтов судна до подъема утонувшего ящика коньяка. Рядом с Мирным на льду стояла палатка, в ней работал гидролог. Он измерял в течение года температуру и соленость воды на разных глубинах, толщину льда, величину приливов. В прорубь была опущена буквопечатающая вертушка, дорогой и сложный прибор, определяющий и записывающий силу течения. Трос, на котором она висела, постепенно перержавел от соленой воды, вертушка оборвалась и утонула. Нас попросили ее достать. Глубина прямо под лункой составляла 31 метр, но береговой склон здесь был очень крут, и вертушка могла скатиться по нему гораздо глубже. Предстояло, таким образом, спуститься на глубину 40, а возможно и 50 метров — довольно много для начала сезона.

Гидролог, Стефан Стефанович Чиковский, расширил лунку так, чтобы в нее мог пролезть человек в водолазном снаряжении. В палатке было довольно темно, а из лунки шел яркий голубой свет, вода, со всех сторон освещенная через лед лучами солнца, была сапфирово-синей. В прозрачной воде безбоязненно сновала стайка довольно крупных серебристо-белых рыб, это были широколобики, наиболее обычные антарктические рыбы. Внешностью и повадками они удивительно напоминают треску, хотя по происхождению не имеют с ней ничего общего. Это довольно обычный пример проявления сходных признаков в примерно одинаковых условиях жизни у самых различных животных, так называемого конвергентного развития.

Зажгли примус, стало тепло, и я начал надевать скафандр. Лунка была довольно узкой, и я очень осторожно опускался вниз, отталкиваясь руками от ледяных стенок, пока, наконец, не оказался подо льдом. В одной руке был зажат прочный капроновый шнурок, который я должен был привязать под водой к вертушке. Перед тем как спускаться, я внимательно осмотрелся и заметил далеко внизу в ярко-синей воде крошечное светлое пятнышко, видимо, это и был окрашенный в белый цвет прибор. Удивляло, что его можно было заметить сверху на глубине более 30 метров. Дна видно не было. Я приготовился и нырнул вниз.

При спусках в костюме из губчатой резины приходится вначале загонять себя под воду с большими усилиями — костюм много легче воды. По мере того как с глубиной увеличивается давление, воздух в порах резины сжимается, и водолаз постепенно становится тяжелее; свинцовые груза на поясе подбираются в зависимости от глубины спуска, но обычно, если она больше 15 метров, груза остаются одинаковыми, такими, чтобы водолаз мог свободно уравновеситься в воде на глубине 7—8 метров. Я спускался, и постепенно погружаться становилось все легче — плавучесть уменьшалась. Вот уже спуск пошел без всяких усилий с моей стороны, еще немного — и я, расставив руки и ноги и не делая ни одного движения, стал полого планировать вниз, регулируя крутизну и скорость погружения положением рук и ласт. Хотя подводным планированием мы при случае пользовались уже давно, один небольшой фильм о парашютистах, управляющих своим падением, заставил нас незадолго до отплытия в Антарктиду снова обратить на него внимание. Оказалось, что этим способом совсем нетрудно спускаться вниз по любой кривой, от самой крутой до очень отлогой, выполнять повороты и без малейшей затраты сил достигать даже отдаленных от места погружения точек. Однако при спуске увеличивающееся давление часто вызывает ощущение заложенности и боль в ушах и, чтобы свободно планировать, нужно иметь хорошую проходимость каналов среднего уха.

Планировать было необычайно легко и приятно, вода равномерно поддерживала тело, и я медленно падал в синюю глубину, где далеко внизу светилось белое пятнышко. Спуск продолжался уже долго, а пятно не изменялось. Посмотрев на глубиномер, я увидел, что нахожусь глубже 20 метров. На секунду я почувствовал сомнение в том, что белое пятно — это именно то, что мне нужно. Но спуск все продолжался, и наконец, как будто с высоты многоэтажного дома, сквозь прозрачную воду я увидел дно, уступами опускающееся вниз. Гидрологическая вертушка теперь была хорошо видна, она казалась совсем крошечной. Я понял, что глубина намного превзойдет 30 метров, и решил опускаться до 45 метров, но не глубже.

Наконец коснулся дна. В двух метрах от меня лежала вертушка — я и не думал, что она так велика. Белый обтекаемый поплавок с одной стороны оканчивался двумя стабилизаторами, с другой торчало прозрачное колесо счетчика течений. Однако не прибор прежде всего привлек мое внимание: рядом со мной колыхались в воде необыкновенные щупальца какого-то животного исключительной красоты. Чрезвычайно нежные, ажурные, длиной почти в полметра, они совершенно симметрично поднимались со дна, образуя изящный колокол. Мне никогда не приходилось видеть ничего подобного, но я сразу понял, что это морская лилия. Морские лилии не растения, как можно подумать, а животные, родственные морским ежам и морским звездам. В далеком прошлом они были широко распространены в морях, а сейчас представители этой, когда-то многочисленной группы встречаются довольно редко, в основном в тропиках или на больших глубинах, и мало кому доводилось видеть их под водой. Рядом с морской лилией росли тоже странные невиданные животные — со дна поднимался целый лес гидроидов, необычайные асцидии с короткой сморщенной шейкой и округлым, блестящим, розовым телом. Глубина была 42 метра, значительно больше, чем при всех наших предыдущих спусках в Антарктике.

Работа на такой глубине требует особых навыков: воздух становится ощутимо плотным и появляются первые, пока еще не ясные признаки глубинного опьянения. Водолазу трудно сосредоточиться, он подолгу обдумывает, как выполнить самую простую работу. Дышать по-прежнему легко, но возникает странное ощущение, что воздух не попадает в легкие, все время остается желание сделать глубокий вдох. Работать можно только исключительно спокойно, делая медленные, ленивые движения. Если со стороны посмотреть на подводника, находящегося на большой глубине, может показаться, что он дремлет — так медленно он работает. Стоит сделать несколько резких, быстрых движений — и дыхание учащается, сразу ухудшается самочувствие, а восстановления на такой глубине почти не происходит. Если подводник работал только на небольших глубинах и попытается так же вести себя на глубине 40—50 метров, он подвергнется смертельной опасности. Когда-то я уже работал на такой глубине, но с тех пор прошло много времени, и теперь я должен был действовать особенно осторожно. Около минуты я спокойно лежал на дне, разглядывая морскую лилию, потом оттолкнулся от камней — лучи морских лилий закачались в воде — и переплыл к вертушке. Плавными, ленивыми движениями я остропил аппарат, продев капроновую веревку через стабилизаторы. Три раза дернул за веревку — сигнал «поднимайте наверх» — и отчетливо ощутил, что противоположный конец веревки свободен. Видимо, наверху ее почему-то отпустили. Некоторое время я раздумывал, как поступить; выходило, что придется подниматься, а мне еще хотелось осмотреть и собрать новых, необычных животных. Потом трижды дернул за страховочный конец. Под водой я пробыл недолго и, несмотря на довольно большую глубину, можно было выходить без выдержек. Пушкин начал меня вытаскивать, и вскоре я увидел второй конец ведущего к вертушке фала, он действительно свободно плавал в воде. Вылез в тесную лунку и подал Чиковскому конец веревки, идущей к прибору. Хотелось еще раз спуститься, но сначала нужно было вытащить вертушку. Даже общими усилиями Саши и Стефана, высоких и сильных мужчин, сделать это оказалось нелегко; тонкий капроновый фал растягивался, резал руки, а поднять сорокакилограммовый прибор нужно было на высоту четырнадцатиэтажного дома. Мне довольно долго пришлось сидеть в стороне, ожидая, когда вертушка будет вытащена.

Но вот лунка была свободна, и я снова планировал вниз, испытывая чувство невесомости и блаженного покоя; окружающий меня голубой мир казался каким-то нереальным. На этот раз я спланировал поближе к берегу и коснулся дна на глубине 32 метра. Все здесь было похоже на виденное глубже, но животных было поменьше. Тут тоже виднелись целые цветники морских лилий, грациозно изогнувших свои лучи в кристально чистой воде; они принадлежали по меньшей мере к трем различным видам. Особенно эффектны были крупные фиолетово-черные лилии, они резко отличались от обычных, лишенных пигмента и поэтому имевших белый или сероватый цвет. Скопления светло-пурпурных асцидий напоминали цветочные клумбы, дно было богато населено, скал не было видно под покровом гидроидов, губок, мягких кораллов. Рыбы, которых было довольно много, казались ручными, они лишь медленно сторонились, отплывая в стороны при моем приближении. Неожиданно на меня из-под камня уставились выразительные злые глаза на вытянутом длинном сером рыле: это был плугарь, хищная антарктическая рыба, внешне немного похожая на щуку. Плугарь выплыл из-под камня и направился прямо ко мне, перебирая в воде плавниками. Примерно в полутора метрах от меня он остановился, и некоторое время мы стояли друг против друга. Плугарь был около 40 сантиметров длиной и, видимо, решив, что я для него слишком крупная добыча, повернулся и медленно уплыл.

Я собирал образцы животных — многие были уже знакомы по предыдущим погружениям, но немало было и новых — и постепенно поднимался выше. На глубине около 25 метров губки и гидроиды сменились, как и у острова Строителей, зарослями мягких кораллов. Кое-где среди них виднелись очень крупные, до полуметра в диаметре, ярко-оранжевые морские звезды, таких нам еще не приходилось видеть. Звезды были вздутые, с пятью короткими и толстыми, необычайно правильными лучами.

Это случайное погружение оказалось очень приятным, а сборы интересными. Впрочем, на этом месте нам еще предстояло работать в конце нашего пребывания в Мирном.

Примерно неделю мы занимались главным образом количественными сборами, а затем стали включать другие, более интересные и приятные работы. Правда, каждый день по-прежнему собирали одну-две количественные пробы и на их разборку уходила львиная доля того времени, которое мы проводили за лабораторным столом, но сама разборка стала проходить быстрее и менее напряженно. Теперь мы собирали редких животных и, что занимало основную часть времени, выясняли количество крупных организмов на дне моря. Ясно, что крупные, но сравнительно редкие животные только случайно могут попасть в маленькую рамку количественного сбора. Если они все же попадают, их вес (биомасса) намного превышает вес всех других организмов и тем самым искажает правильную картину. Для учета таких животных мы применяли довольно простой способ. Водолаз укладывал на дно рамку, подсчитывал число крупных животных и записывал на пластинку из матовой пластмассы результат, перекладывал рамку и делал все сначала. Для обработки таких материалов применяли статистические методы — это давало возможность оценить точность результатов и выяснить некоторые особенности биологии донных животных. Эти погружения были интереснее, чем сбор количественных проб, так как нужно было тщательно осмотреть довольно большой участок дна, но в то же время они имели и недостатки. Точность математических методов быстро возрастает при увеличении числа рамок, значит, их нужно было сосчитать как можно больше за каждое погружение. Нежелательно и разбивать подсчет на два или три спуска — при этом страдает однородность материала. Сидеть под водой приходилось подолгу, и к концу спуска мы уже не чувствовали никакого удовольствия, правильнее сказать, мы не чувствовали вообще ничего, кроме холода. Несмотря на это, наше общее состояние внезапно и резко улучшилось, исчезла ужасная усталость к концу дня, мы были в прекрасной форме, чувствовали себя бодрыми и здоровыми. Процесс акклиматизации, видимо, шел вперед. Неожиданно мы перестали так резко ощущать холод под водой, почти незаметно продолжительность спусков стала расти и теперь составляла обычно 35—40 минут, столько же, сколько в условиях Крайнего Севера. Сперва почти в шутку, а потом все чаще и серьезнее, начали мы обсуждать проблему: а не перейти ли нам на четыре погружения в день. На Севере подобные намерения считались у нас нездоровой крайностью, но там времени было много, а здесь — в обрез, конца же работы не предвиделось. Правда, некоторые обстоятельства нас удерживали: мы хорошо знали, что рано или поздно потеряем форму. Даже очень здоровому и выносливому человеку с трудом даются постоянные погружения в тяжелых условиях, усталость после нескольких месяцев такой работы — неизбежное явление. Мы должны были позаботиться о том, чтобы сохранить высокую работоспособность на всю экспедицию. Что толку было бы, если бы мы напряженно спускались один-два месяца, а остальное время тянули работу через силу? Обсудив это, решили подождать еще неделю, чтобы получше акклиматизироваться.

Начали наблюдения за поведением рыбы. На таких исследованиях настаивал А. П. Андрияшев: ведь никто из ихтиологов еще не видел антарктических рыб в естественной среде. Особенно интересовала Андрияшева икра рыб и то, как они ее откладывают, — это тоже было неизвестно. Пушкин выследил одну рыбу, постоянно прячущуюся в норе между камней, и при каждом спуске подплывал к этому месту. Рыба всегда была там и спокойно скрывалась в своей норе. Но камни были большие, сдвинуть их с места не удалось, и мы так и не узнали, была ли там икра.

Для сбора особо мелких водорослей и животных, которых невозможно взять рукой и очень трудно загнать в сборочную сетку, у нас было особое всасывающее устройство — мы называли его «зверосос». Принцип действия этого аппарата несложен: если в трубу, стоящую вертикально в воде, впустить снизу воздушный пузырь, он начнет подниматься по трубе вверх, увлекая воду, которая будет всасываться в трубу снизу. Так и устроен «эверосос», с тем дополнением, что вода проходит через фильтр, на котором остаются животные и водоросли. Труба «зверососа» поддерживается поплавком, воздух подается из баллона, на всасывающий патрубок привинчен нож, которым можно соскребать животных с грунта. Этот прибор расходует много воздуха: если водолаз пускает его в ход, море наверху вскипает пузырями в круге диаметром 8—10 метров, от воды валит густой туман. Наш аппарат был испытан в Баренцевом море, и мы не ожидали от него никаких неприятностей.

Саша спустился к тончайшим диатомовым водорослям, собирать которые обычными способами очень трудно. Открыл вентиль, и воздух с шипением вырвался через сопло в трубу. «Зверосос» забурлил, над трубой появился шлейф пузырей, прибор начал исправно засасывать водоросли. Однако всего через несколько секунд воздух вырвался через все отверстия — и всасывающие, и выпускные — и втягивание прекратилось. Еще несколько попыток ничуть не изменили положения. Когда аппарат подняли наверх, все стало ясно: снаружи и изнутри он был покрыт толстым слоем льда, а труба полностью замерзла. Температура воды находилась на точке замерзания, и дополнительное охлаждение при расширении сжатого воздуха вызвало образование льда. От применения «зверососа» пришлось отказаться, и он стал первым предметом нашего снаряжения, который не выдержал испытания в условиях Антарктиды.

Настало время заняться и подводной фотосъемкой. Собирать оборудование в нашем балке было невозможно из-за тесноты. Выбрав теплый безветренный день, когда можно было работать снаружи, я вытащил все снаряжение и, разложив его на брезенте и санях, взялся за подготовку к подводному фотографированию. Под водой было все-таки довольно темно и снимать можно было только с искусственным светом. Мы пользовались двумя импульсными лампами-вспышками. Принципиально две лампы были одинаковы: электрическая батарея высокого напряжения заряжала конденсаторы большой емкости. В момент съемки конденсаторы разряжались через импульсную лампу. Температура и яркость импульсной лампы огромны и превышают яркость солнца, но так как вспышка длится всего около 1/500 секунды, общая сила света все-таки не особенно велика. Мы могли снимать на цветную пленку с расстояния всего 1—1,5 метров, а на особенно чувствительную черно-белую — около 3—4 метров. Хотя внутреннее устройство обеих ламп было почти одинаково, внешне они очень сильно отличались. Одну лампу изготовил инженер В. И. Вахранев по схеме известного подводника А. А. Рогова. Она представляла собой длинную трубу, диаметром около 5 сантиметров и длиной почти в человеческий рост; на конце трубы находился рефлектор с лампой. Мы кратко называли эту лампу «морской змей». Длинная труба позволяла приблизить лампу к предмету съемки и увеличить освещенность. Вторая лампа, нашей собственной конструкции, называлась «морской паук». Корпус этой лампы привинчивался к подводному фотоаппарату, из него выступали две длинные тонкие трубки, которые могли немного сгибаться. Трубки несли на концах рефлекторы с лампами-вспышками. «Морской паук» давал более мягкий и равномерный свет, без резких теней, что больше подходило для съемки на цветную пленку.

Подводных фотоаппаратов (боксов) тоже было два. Один снимал на широкую пленку и позволял получать негативы более высокого качества, но зато крупным планом можно было снять только небольшой участок дне. Кроме того, глубина резкости при съемке была очень небольшой, требовалась очень точная наводка и можно было снимать только такие кадры, где все предметы располагались примерно в одной плоскости. Аппарат, к тому же, заряжался пленкой всего на 12 снимков, а это слишком мало для одного погружения. Во втором боксе находился полуавтоматический аппарат «Ленинград» с широкоугольным объективом, перед которым располагалась специальная линза. Линзу эту рассчитал ленинградский подводник, оптик Б. Котлецов, и она несколько улучшала качество снимков. Обычные объективы не рассчитаны на подводную съемку, и изображение на негативе особенно по краям, получается нерезким. Все же, даже несмотря на линзу, фотографии, сделанные этим аппаратом, выходили хуже. Зато он позволял снимать под водой человека, крупных животных и некоторые другие объекты, недоступные для первой камеры, и за одно погружение можно было сделать 36 снимков.

Подводное фотографирование очень сильно отличается от обычного. Под водой наводить на резкость приходится на глаз, а так как предметы имеют непривычные размеры и кажутся ближе, чем в действительности, снимать так, как это делается на поверхности — выбирая кадр, потом определяя расстояние и устанавливая его на аппарате — попросту невозможно. Можно только научиться более или менее точно устанавливать аппарат на одно, самое большее два постоянных расстояния и всегда снимать с них. Так я и делал — снимал почти всегда с расстояния 1,5 или 2 метра. Но даже самый резкий снимок не дает вполне точного представления о подводном мире. Одна из важнейших причин этого состоит в том, что свет импульсной лампы совершенно непохож на свет, существующий под водой. Лампа-вспышка на миг озаряет кусок морского дна, все животные и растения вспыхивают своими красками. Но там, куда свет лампы не попадает, получаются резкие черные тени, а вдали — густая тьма. Перед водолазом подводный мир предстает совсем другим: на снимке исчезает мягкость голубого света, богатство полутонов, приглушенные оттенки различных животных, полностью пропадает перспектива, рождаемая постепенным исчезновением предметов в бездонной синеве. Мне не только самому не удалось сделать фотографию, передающую всю красоту и очарование подводного мира, но и вообще таких снимков почти не встречалось. На Баренцевом море удалось получить неплохие снимки, сочетая подсвечивание передних планов лампой-вспышкой с естественным освещением далей, но здесь и этот прием не годился — естественная освещенность была слишком слаба. Пришлось отказаться от надежды получить первоклассный художественный снимок и ограничиться документальными фотографиями, представляющими научную, а не художественную ценность, показывающими, что обитает на дне, но отнюдь не то, как это выглядит под водой.

Снимать было интересно — можно было увидеть очень много нового; на случай, если попадутся редкие животные, к камере прикрепляли небольшую пластмассовую баночку с резиновым клапаном. В нее можно было складывать собранные организмы, не выходя наверх и не отрываясь от съемок. Я старался снимать за одно погружение две пленки. Вначале брал широкопленочный аппарат с присоединенным к нему «морским пауком» и, тщательно выбирая объекты, расходовал всю пленку — 12 кадров. Затем поднимался наверх и брал вторую камеру, с «морским змеем». Примерно половину кадров и тут удавалось снять неторопясь, но потом холод давал себя знать, я начинал спешить и буквально расстреливал остаток пленки, нацеливаясь во все стороны на любые, хоть сколько-нибудь интересные объекты. Позднее мы решили, что вытаскивать наверх первый аппарат и подниматься за вторым излишне, и я стал брать обе камеры сразу, хотя при спуске это было не слишком удобно. Пока я работал одним аппаратом, другой спокойно лежал на дне под лункой, боксы были тщательно проверены и отрегулированы еще на севере, на Баренцевом море, и сохраняли полную герметичность всю экспедицию, так что ни разу не пришлось иметь дело с самой неприятной и, к сожалению, обычной неисправностью— порчей фотоаппаратов от попавшей внутрь воды. Хорошо работали сначала и все механизмы, различные неудачи начались позже, а пока все шло прекрасно.

У нас не было полного разделения обязанностей — каждому приходилось выполнять все виды работ. Все же мне досталась значительно больше подводной съемки, а Пушкину соответственно — больше сборов и в особенности наблюдений за рыбой.

Перед спуском я обычно прикидывал, что и как придется снимать, — мы уже довольно хорошо знали морское дно вблизи нашей лунки. Правда, под водой эти планы нередко нарушались: то вблизи внезапно выплывала рыба, то обнаруживалось редкое морское животное, а иногда неожиданно разыгрывалась сценка из подводной жизни — так, мне пришлось видеть, как морская звезда напала на поселение крупных двустворчатых моллюсков.

Теперь, когда количество сборов несколько уменьшилось, разборка занимала меньше времени, и у нас иногда выпадало несколько свободных часов между окончанием работ и возвращением в Мирный. Воспользовавшись этим временем, мы смогли осмотреть остров. На нем было несколько небольших, по 20—30 пар, гнездовий мелких пингвинов Адели. Гнезда пингвинов, сложенные из небольших камешков, располагались прямо на скалах, у каждой пары было одно, иногда два яйца. Птицы усердно насиживали их, в колониях было странно тихо. Эти маленькие гнездовья тихо сидящих птиц представляли разительный контраст с птичьими базарами нашего Севера, где шум и гам тысяч пернатых часто можно услышать за несколько километров.

На острове шло интенсивное строительство — подготавливались места для огромных нефтехранилищ. Строители, выравнивая площадки, взрывали камень, грохочущая камнедробилка превращала его в щебень для засыпки неровностей. Стоял беспрерывный грохот, остров окутывали облака каменной пыли. Странно, но на пингвинов все это, казалось, не производило никакого впечатления. Некоторые колонии находились на расстоянии всего сотни метров от места взрывов, однако даже сразу после взрыва птицы не только не сходили с места, но и не проявляли особого беспокойства. Когда, спустя месяц с небольшим, мы снова посетили остров, в большинстве гнезд были уже большие птенцы, так что строительство, видимо, не отразилось на пингвинах. Эти птицы, на протяжении тысяч и миллионов поколений не имевшие на суше врагов, чувствуют себя здесь в полной безопасности и лишены каких бы то ни было оборонительных или защитных реакций. Иногда говорят, что пингвин — глупая птица. Но пингвина наделяют качествами, которыми он не обладает. Пингвин вообще не думает, на приближение человека или собаки он реагирует точно так же, как на появление в его владениях другого пингвина. Конечно, со временем и у пингвинов может выработаться страх перед человеком, но пока люди не приносят этим птицам особого вреда и с ними знакомы лишь немногие из всего многотысячного пингвиньего населения, до этого еще далеко.

Хотя наши работы на первом разрезе у острова Строителей и не были полностью закончены, наступило время подумать о переезде на другое место. Новый пункт следовало выбрать очень тщательно, работать на нем предстояло долго, пока лед был еще прочен и по нему можно было ездить, хотелось устроить подальше от Мирного. Балок нужно было установить на суше: могло случиться так, что прочность льда резко уменьшится и балок не удастся своевременно вывезти. Приходилось считаться и с тем, что лед может внезапно взломать и унести в море. Хотя такой оборот дела казался почти невероятным, но останавливаться на льду стало рискованно.

Источник: М.В. Пропп. С аквалангом в Антарктике. Гидрометеорологическое издательство. Ленинград. 1968

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.



Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: