Факультет

Студентам

Посетителям

Происхождение скотоводства по данным археологии в Восточной и Юго-Восточной Азии

В Восточной и Юго-Восточной Азии климатические изменения имели менее резкий характер, чем в более северных областях.

Тем не менее они привели к весьма существенной перестройке экологических систем во многих районах. Детальная картина этих изменений еще далеко не ясна. Однако в целом можно считать установленным, что в плейстоцене среднегодовая температура была на 4—6° (или на 5—7°) ниже современной, а климат отличался большей сухостью. В конце плейстоцена, раннем и среднем голоцене отмечалась тенденция к росту температуры, которая в период климатического оптимума VI—IV (V—III) тысячелетий до н. э. на 2—3° превышала современный уровень. Одновременно происходил подъем уровня Мирового океана и, как следствие, бурное формирование островной части Юго-Восточной Азии. В этот период многие области прежде единой суши превратились в географические изоляты. Отступление ледника привело также к завершению образования обширного лессового района в Северном Китае, ставшего колыбелью древнекитайской цивилизации. Такова самая общая картина климатических колебаний и их последствий. Более детально реконструировать ее сейчас не представляется возможным из-за малочисленности и противоречивости данных. Так, до сих пор ведутся споры о палеоклиматических условиях в среднем, течении р. Хуанхэ. По мнению Хэ Пинди, здесь начиная с конца плейстоцена преобладала полувридная степь, кое-где перемежавшаяся с мелкими островками леса, тяготевшими к водным источникам. Напротив, Р. Пирсон считает, что значительные районы лесса были в неолите заняты открытыми широколиственными лесами, соседствовавшими со степью. Некоторые данные позволяют предполагать, что периоды неолита и ранней бронзы в Северном Китае определялись субтропическими условиями, несколько более теплыми и влажными, чем сейчас. Решить этот спор станет возможным лишь с получением новых, более полных данных. Как бы то ни было, ясно, что климатическая картина в Восточной и Юго-Восточной Азии не была неизменной. Она отличалась и во времени и в пространстве (в разных районах климатические колебания проявлялись по-разному).

Возможности населения Восточной и Юго-Восточной Азии в одомашнивании животных были весьма ограниченны, так как лишь немногие местные дикие. виды поддаются доместикации. К древнейшим местным домашним животным относятся собаки и свиньи, которых в раннеземледельческий период разводили практически везде. Гораздо хуже известны обстоятельства доместикации местных быков, Ясно лишь, что такие домашние виды, как балийский скот и гаял, произошли соответственно от диких бантенга и гаура. История скотоводства в Восточной и Юго-Восточной Азии была тесно связана с историей земледелия, поэтому нехватка данных о первом отчасти компенсируется материалами о развитии последнего. Современные ботаники вслед за Н. И. Вавиловым выделяют два района происхождения культурных растений: Северный Китай с прилегающими к нему районами, с одной стороны, и Южный Китай и Юго-Восточную Азию — с другой. При этом наиболее вероятным центром доместикации проса считается Северный и Северо-Восточный Китай, а также горные районы Монголии, а риса — Восточные Гималаи от Бенгалии до Южного Китая. Такие культуры, как таро и ямс были одомашнены скорее всего где-то в Южном Китае и Юго-Восточной Азии.

С конца плейстоцена в Юго-Восточной Азии широко распространилась хоабиньская культура, носители которой вели правильный сезонный образ жизни, чередуя обитание в пещерах и на открытых прибрежных стоянках. Главным объектом охоты хоабиньцев были дикие свиньи, на втором месте шли олени. В меньшей степени охотились на других животных, из которых следует особо отметить диких буйволов (Bubalus bubalis) и гауров (Bibos frontalis). Хоабиньцы занимались также рыболовством, особенно в прибрежных районах, однако главной сферой их деятельности было собирательство, о чем говорит как своеобразный облик их материальной культуры, так и отсутствие зооморфных изображений в искусстве. Не так давно ученым удалось обнаружить остатки растений, которые они собирали. Факт этот первоначально был расценен как указание на земледелие, что встретило вполне обоснованные возражения со стороны ряда специалистов. Сейчас нет оснований видеть в хозяйстве хоабиньцев конца плейстоцена—начала голоцена нечто большее, чем собирательство, охоту и рыболовство. Столь же осторожно надо оценивать единичную находку кости «домашней свиньи» в «Пещере духов» в Таиланде, тем более что костный материал более позднего времени как будто не подтверждает наличия здесь скотоводства. Не менее ошибочно отрицание потенциальных возможностей хоабиньцев, которые, несомненно, заложили основы доместикации растений и животных. К сожалению, о степени реализации этих возможностей в настоящий момент судить трудно, так как поздний период развития хоабиньской культуры плохо изучен и плохо датирован. В целом эта культура относится к XI—VII (X— VI) тысячелетиям до н. э., но в отдельных местах ее носители-дожили, видимо, до IV (III) тысячелетия до н. э.

Несомненно, одной из древнейших земледельческо-скотоводческих культур Юго-Восточной Азии является открытая недавно в северной части плато Корат в Таиланде культура банчиенг. Сейчас помимо уже известного с конца 60-х годов поселения Нонноктха зафиксировано еще несколько памятников, часть из которых (и в первую очередь Банчиенг) подверглась более или менее систематическим раскопкам. Серия радиоуглеродных и термолюминесцентных дат позволяет датировать ранний этап этой культуры IV (серединой IV — началом III) тысячелетием до н. э. К сожалению, этот этап изучен пока что недостаточно. Относящиеся к нему нижние слои изученных памятников представлены исключительно погребениями; остатки поселений, также прорезанных многочисленными погребениями, появляются позже. Как бы то ни было, самые ранние памятники уже бесспорно связаны с земледельческо-скотоводческим населением. Об этом говорит развитой характер культуры, топография памятников и самое главное — многочисленные отпечатки риса на сосудах. Более того, уже самые ранние слои Банчиенга дали многочисленные находки бронзовых изделий. Костный материал весьма детально изучен на поселении Нонноктха, где, как выяснилось, главным источником мяса являлись быковые, свиньи и в несколько меньшей степени олени. Любопытно, что из погребений происходили в основном кости быковых и свиней, тогда как основная масса костей оленей и других животных встречена вне погребений. Население Нонноктха уже имело домашних животных. Это прежде всего собаки и свиньи, доместикация которых надежно установлена по морфологическим показателям. Сложнее оказалось идентифицировать кости быковых. Первоначально исследователи сочли их мелкие кости принадлежащими зебу. Однако в самой Юго-Восточной Азии местной основы для доместикации зебу не было и, коль скоро определения оказались бы верными, следовало бы говорить, о контактах с Индией, свидетельств которых ни в Нонноктха, ни в других местах обнаружить не удалось. Кроме того, сами авторы этих определений (Ч. Хаем и Б. Лич) не были в них полностью уверены. Поэтому пересмотр первоначальных (выводов Ч. Хаемом, детально изучившим коллекцию из Нонноктха, не оказался неожиданным. Ч. Хаем пришел к заключению, что останки быковых принадлежали преимущественно гауру и бантенгу; кости буйвола встречались крайне редко, а зебу не было вовсе. При этом вне погребений кости принадлежали крупным особям, сходным с дикими, а в погребениях — более мелким. По предположениям Ч. Хаема, жители Нонноктха клали с умершим мясо исключительно домашних животных. Таким образом, население культуры Банчиенг представлено рисоводами, разводившими свиней и одомашненных гаура и бантента (гаяла и балийский скот).

Во Вьетнаме производящее хозяйство возникло, видимо, несколько позднее. Правда, некоторые специалисты считают, что домашние животные и птицы (буйволы, свиньи, собаки, куры) уже представлены в материалах раковинной кучи Да-Бут в период среднего неолита, однако, по мнению советских ученых, здесь была домашней лишь собака. Напротив, в позднем неолите население Вьетнама уже знало рисоводство и обладало домашними животными (буйволами, свиньями и крупным рогатым скотом). Вьетнамские исследователи датируют этот период серединой V — серединой III (IV—III) тысячелетия до н. э., однако не менее вероятна более поздняя датировка (вторая половина III—II [II] тысячелетия до н. э.).

В Китае наиболее ранние рисоводческие культуры известны в устье р. Янцзы и в соседних районах. Наиболее древняя из них — недавно открытая культура хэмуду, датированная первой половиной V (второй половиной V) тысячелетия до н. э. Позже ее сменила культура цинляньган, относившаяся ко второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. Другие рисоводческие культуры Китая (лянчжу, цюйцзялин, паомалин) также располагались вдоль р. Янцзы от ее среднего течения до устья, но в более поздний период (конец IV—III [III] тысячелетия до н. э.). Все они являются древнейшими известными раннеземледельческими культурами Южного Китая. К сожалению, сколько-нибудь надежных сведений о доместикации животных в Китае почти нет. Детальное изучение результатов остеологических определений, проведенное Хэ Пинди, показало, что в лучшем случае китайские специалисты определяют животных до вида, тогда как критерии доместикации ими, как правило, не анализируются. Среди костного материала на памятниках культуры цинляньган попадались останки таких «потенциально домашних» животных, как свиньи, собаки, крупный рогатый скот, буйволы, овцы. Некоторые из китайских ученых считают этих животных уже, несомненно, домашними, однако другие, как, например, Хэ Пинди, предупреждают против скоропалительных выводов, указывая на отсутствие обстоятельной публикации остеологических коллекций. Эту осторожность можно только приветствовать. Как бы ни трактовать указанные данные, они, безусловно, свидетельствуют о том, что большинство из перечисленных животных водилось в низовьях Янцзы и теоретически они могли быть одомашнены местным населением. Оговорки требует лишь утверждение Хэ Пинди об автохтонной доместикации овцы в Китае. По твердо установленным зоологами данным, муфлоны границ Восточной Азии никогда не достигали. Овцы в Китае представлены лишь разновидностями архаров, ареал которых захватывает северные районы Северного Китая, нигде не приближаясь к Янцзы. Данные о наличии «домашних» овец в культуре цинля-ньган тем подозрительнее, что они происходят лишь с одного из четырех поселений, откуда имеется остеологический материал. Более того, на этом поселении (Люлинь) кости овец составляют всего около 3%, подавляющее большинство материалов происходит от свиней (61%), на втором месте идут олени (21%), на третьем — быки (11%). Поэтому вопрос о том, каким образом восемь костей овец попали на поселение Люлинь, еще предстоит тщательно изучить. Во всяком случае, их принадлежность домашним животным пока что представляется сомнительной, тем более что из всех синхронных цинляньгану культур только в яншао в двух случаях удалось зафиксировать кости овец, которые, более чем вероятно, принадлежали диким животным. Для более позднего периода кости овец были обнаружены только на поселениях культуры луншань. Вопрос об их происхождении будет рассмотрен ниже. Что же касается свиней и собак, то об их разведении носителями древних рисоводческих культур Китая можно говорить с гораздо большим основанием. Во всяком случае, судя по определениям палеозоологов, домашних свиней и собак знали уже носители культуры хэмуду.

Картина происхождения производящего хозяйства в Северном Китае, Монголии, Манчжурии и Приморье до сих пор окончательно не выяснена. Эта проблема в значительной мере связана с вопросом о происхождении раннеземледельческой культуры яншао, который разные исследователи сейчас решают по-разному. В зарубежной науке долгое время господствовало убеждение, что истоки культуры яншао следует искать на западе. В настоящее время этой точки зрения придерживается Л. С. Васильев. Китайские археологи издавна отстаивали теорию о сугубо местных северокитайских корнях яншао, ж чему сейчас склоняются и некоторые другие специалисты, не обнаруживающие никаких контактов с западными регионами в раннем неолите. Сторонники обеих точек зрения в основной своей массе предполагают, что в остальные районы Китая и примыкающие к нему области земледелие и скотоводство попали вместе с расселявшимися из Северного Китая мигрантами-луншаноидами, потомками яншаоецев. Впрочем, после получения необычно ранних дат для древнеземледельческих культур Южного Китая и Юго-Восточной Азии в лагере сторонников этой концепции возникли некоторые колебания. Так, Чжан Гуанчжи, хотя и продолжает в целом придерживаться концепции о распространении луншаноидов с севера на юг, уже не настаивает на ней столь категорично, как раньше, и допускает возможность альтернативного решения, признавая, что они могли равным образом двигаться и в обратном направлении. Действительно, о развитием археологических исследований все более перспективным становится поиск истоков культуры яншао, а вместе с ней и так называемых луншаноидных культур в Южном Китае, на территории которого складывались многие из культурных элементов, вошедшие в самые различные неолитические комплексы Китая.

Впрочем, как бы ни были близки и взаимосвязанны проблемы происхождения культуры яншао и возникновения производящего хозяйства в Северном Китае, решения их ни в коей мере не могут подменять друг друга. В самом деле, признание южных корней яншао само по себе еще не дает права судить о хозяйстве и образе жизни пришельцев. Поэтому за неимением четких археологических данных, которые могли бы прояснить картину, специалистам пока что приходится ограничиваться гипотезами. Одна из гипотез гласит, что пришельцы, будучи выходцами из восточногималайского очага доместикации, принесли с собой земледельческие навыки, в частности они еще до прихода в лессовый район умели выращивать просо. Вторая гипотеза, наоборот, утверждает приоритет лессового района в возникновении просяного земледелия у мигрантов, которые до прихода на север занимались охотой, рыболовством и собирательством. Слабость первой гипотезы заключается в основном в отсутствии сколько-нибудь убедительных доказательств в пользу южного происхождения просяных культур. Нельзя, конечно, не признать всей сложности проблемы поиска центров происхождения культурных видов проса, так как ареалы диких сородичей этих растений остаются в значительной степени неизученными. И все же трудно согласиться с теми, кто стремится выводить просяное земледелие с тропического юга, природная обстановка которого мало благоприятствовала обитанию таких ярко выраженных ксерофильных растений, как просо. Напротив, гораздо более аридные условия Северного Китая и соседних с ним территорий несравненно лучше подходили для диких видов проса, и не случайно именно здесь ботаники локализуют гипотетический центр их доместикации. Эта идея кажется тем более справедливой, что ареалы известных ныне в Евразии диких просяных культур тяготеют к поясу степей, протянувшихся от Европы до Тихого океана.

Слабость второй гипотезы состоит в полной неразработанности проблемы становления земледелия в лессовом районе. Малоправдоподобно, что охотники, рыболовы и. собиратели, придя в бассейн Хуанхэ, молниеносно перешли к земледелию на основе просяных культур, совершенно незнакомых им в предшествовавший период. Другое дело, если их миграция совершилась значительно ранее первой половины V (V) тысячелетия до н. э. и они относительно долго занимались усложненным собирательством проса. Теоретически это не противоречит мнению о южном происхождении пришельцев, так как и южномонголоидный антропологический тип, и шнуровая керамика — факты, имеющие решающее значение для поиска южных корней яншао, — появились в Южном Китае не позднее раннего голоцена и, видимо, до возникновения производящего хозяйства. Распад сино-тибетской языковой семьи начался также, очевидно, раньше V тысячелетия до н. э. По предположению Чжан Гуанчжи, шнуровая керамика Северного Китая уходит корнями в столь же отдаленную эпоху, как в Юго-Восточной Азии и Японии. Однако фактических подтверждений этого тезиса пока не найдено, и хотя в бассейне Хуанхэ известны немногочисленные микролитические памятники, очевидно, более ранние, чем культура яншао, их связи с ней остаются неизученными. Как бы то ни было, твердо установлено сейчас лишь одно: во второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. в среднем течение Хуанхэ обитало относительно развитое население, которое уже выращивало просо и разводило свиней и собак.

С гораздо большей уверенностью можно говорить о местном субстрате древнейших земледельческих культур Северо-Восточного Китая и Среднего Амура, которые восходят своими корнями к автохтонным микролитическим культурам оседлых рыболовов, охотников и собирателей, перешедшим со временем к выращиванию проса и разведению свиней и собак. В Северо-Восточном Китае эти культуры (линьси — чифэн) возникли в первой половине IV — первой половине III (IV—III) тысячелетия до н. э., а в среднем течение Амура (осиноозерская культура) — в первой половине III (второй половине III) тысячелетия до н. э.

Взаимоотношения указанных культур с яншао изучены недостаточно. Некоторые специалисты считают отмеченные районы весьма благоприятными для становления производящего хозяйства и на этом основании выделяют особый дальневосточный очаг, включая в него Монголию, южную часть советского Дальнего Востока, Внутреннюю Монголию, Северо-Восточный Китай и Корею. По мнению других исследователей, «выделение самостоятельного дальневосточного очага вряд ли оправдано». Казалось бы, черты сходства с яншао, встречающиеся на неолитических памятниках Северо-Восточного Китая, можно трактовать как свидетельство продвижения на север южных земледельцев, передавших земледельческо-скотоводческие навыки своим северным соседям. Однако С. Кучера показал возможность альтернативного решения вопроса: по его мнению, микролитические культуры Северо-Восточного Китая продвигались на юг, будучи уже земледельческими, и столкнулись с носителями культуры яншао лишь на позднем этапе своего развития, в результате чего в пограничной зоне и возникли памятники смешанного характера.

Таким образом, в настоящий момент представляется весьма затруднительным сколько-нибудь детально реконструировать процесс становления производящего хозяйства в Северном Китае и на соседних территориях. Соблюдая известную осторожность, можно пока что говорить лишь об очаге возникновения земледелия и скотоводства в Восточной Азии в широком смысле, понимая под ним обширную территорию Северного и Северо-Восточного Китая, Монголии и южной части советского Дальнего Востока. Судя по имеющимся данным, неолитические культуры этих районов развивались во взаимодействии, обмениваясь различными достижениями. В процессе контактов ранний земледельческо-скотоводческий комплекс (просо, собаки, свиньи) постепенно проникал из первичного очага своего возникновения в окружающие области, где творчески воспринимался местным населением. Известную роль в становлении неолита Северного Китая сыграли миграции с юга, детальную картину которых еще предстоит восстановить.

История неолитических культур Восточной и Юго-Восточной Азии свидетельствует о том, что они развивались в условиях тесных контактов, которые облегчали распространение отдельных достижений на огромные расстояния. Именно эти контакты создавали условия для проникновения древнейшего скотоводческого комплекса, включавшего свиней и собак, в новые районы. Как уже отмечалось, этот комплекс был характерен для всех раннеземледельческих культур. Вряд ли следует считать, что в каждой из них процесс доместикации происходил самостоятельно и независимо. В то же время нет также оснований говорить о западном происхождении местных домашних свиней, как это делает, например, Г. Эпштейн. Во-первых, свинья неспособна на дальние переходы, особенно через горные перевалы. Во-вторых, разведение свиней играло подсобную роль в скотоводстве Индии, Передней и Средней Азии. Если бы в ранний период имелись контакты с западом, то в первую очередь в Китай проникли бы домашние козы и овцы, чего, однако, не отмечается. Тот факт, что свиньи, останки которых были найдены на яншаоском поселении Баньпо, отличались от местных диких, следует скорее относить за счет плохой изученности диких свиней и сложности костных определений, нежели за счет диффузии с запада. Впрочем, не исключена возможность принадлежности баныюских находок южной разновидности восточноазиатских свиней, которая и была приведена сюда (предками яншаосцев с юга. О предпосылках зарождения свиноводства твердо можно говорить лишь для Юго-Восточной Азии, где еще у хоабиньцев охота на кабанов играла важную роль. Судя по ряду косвенных данных, эти предпосылки имелись и в Восточной Азии, где многие мезолитические и неолитические культуры были связаны главным образом с биотипами, (подходящими для обитания диких свиней. Вместе с тем скудность данных не позволяет в настоящее время наметить какие-либо очаги доместикации свиней в Восточной и Юго-Восточной Азии.

Древнейшие находки одомашненных гауров и бантенгов происходят из Таиланда (культура банчиенг). О доместикации буйволов, безусловно, свидетельствуют материалы культуры лянчжу в низовьях Янцзы, а возможно, и предшествующих ей культур хэмуду и цинляньган. В Северный Китай и рис, и одомашненные буйволы, и куры попали с юга в период культуры луншань во второй половине III (конце III — начале II) тысячелетия до н. э. Вместе с тем в этот период, как справедливо подчеркивает Л. С. Васильев, Северный Китай испытывал и сильное влияние с севера или северо-запада. Именно луншаньцы были первыми из предков китайцев, которые познакомились с пшеницей и ячменем и начали разводить овец и коз.

Выше отмечалось, что вопреки мнению Хэ Пинди биологической базы для доместикации овец в Китае не было. Не считая спорных находок костей овец в низовьях Янцзы и нескольких костей диких овец в Яншао, основная масса их останков происходит из луншаньских поселений Северного Китая. Так как в этот период здесь начали появляться козы, можно допустить, что по меньшей мере часть находок принадлежала домашним овцам, которые сплошь и рядом выпасались скотоводами степного пояса в одном стаде с козами и были пригнаны в Китай, видимо, вместе с ними. Бесспорные находки костей домашних овец и крупного рогатого скота на поселении Далиталиха культуры номухун (провинция Цинхай) датированы 2080 (1720) ± 90 г. до н. э., а древнейшие находки пшеницы на Среднем Амуре появляются во второй половине III (первой половине II) тысячелетия до н. э. К еще более раннему времени относятся кости коз в Мяодигоу II (2620 [2190] ± 90 г. до н. э.). Таким образом, импульсы, исходившие с запада, достигли Северного Китая и Дальнего Востока ко второй половине III (концу III — первой половине II) тысячелетия до н. э. В среднем течении Янцзы домашние овцы появились, видимо, у носителей культуры цюй-цзялин также в середине III (конце III) тысячелетия до н. э.

Как ни скудны современные данные о ранних этапах развития земледельческо-скотоводческой культуры в восточных районах Старого Света, они все же позволяют наметить по меньшей мере один мощный центр становления производящего хозяйства, оказавший заметное влияние на весь ход дальнейшей истории этих регионов. Это восточногималайский очаг, где рисоводство возникло не позднее VI (рубежа VI—V) тысячелетия до н. э. и было разнесено в соседние области (Таиланд, Вьетнам, Юго-Восточный Китай, Индия и т. д.) расселявшимися отсюда во все стороны носителями сино-тибетских языков. Косвенно об этом свидетельствуют не только данные лингвистики, но и данные палеоантропологии, локализующие центр формирования южных монголоидов в Южном Китае, откуда они в период неолита постепенно проникали на север (культура яншао) и на юг (неолитические культуры Юго-Восточной Азии).

Много сложнее решить проблему о возникновении клубнеплодного земледелия и его взаимоотношениях с рисоводством. До недавнего времени она представлялась относительно простой: вначале население Юго-Восточной Азии научилось выращивать таро и ямс, а потом перешло к разведению риса, который встречался на огородах таро в качестве сорняка. Этому, казалось бы, соответствовали и данные из Океании, где широко распространилось клубнеплодное земледелие, тогда как рисоводство не пересекло линии Уоллеса, хотя, по мнению специалистов, для этого не имелось никаких природных барьеров. Обнаружение раннего очага доместикации риса, возникшего, очевидно, задолго до распространения земледельческой культуры в Океанию, заставляет взглянуть на рассматриваемую проблему под иным углом зрения. Весьма вероятно, что некоторые из групп поздних хоабиньцев перешли к возделыванию таро и ямса примерно одновременно с сино-тибетскими народами (возможно, тоже частично хоабиньцами), которые начали заниматься рисоводством. Впоследствии движение рисоводов в Юго-Восточную Азию привело к тому, что первые частью переняли у них новые навыки, а частью мигрировали в Океанию. Действительно, зерновое земледелие в отличие от клубнеплодного вообще имеет тенденцию к экспансии. Судя по ботаническим и историческим данным, в прошлом разведение таро и ямса было распространено несравненно шире. По словам Я. В. Чеснова, «у ряда народов, прежде всего индонезийских, рис появился после овладения ими клубне — и корнеплодным земледелием».

Как единодушно утверждают лингвисты, протоаустронезийцы, безусловно, были знакомы с ямсом, таро и многими тропическими растениями, рано вошедшими в культуру. Что же касается риса, то здесь единодушие кончается. Р. Власт пишет о знакомстве протоаустронезийцев с рисом и просом, а А. Дайен это категорически отрицает, допуская, правда, что часть аустронезийцев в поздний период перешла к рисоводству. Проверить справедливость этих суждений археологически в настоящее время почти невозможно. Данные о возникновении производящего хозяйства в Океании необычайно скудны и сводятся главным образом к нескольким находкам костей «потенциально домашних» животных, которые вроде бы косвенно свидетельствуют о появлении земледелия. Наиболее ранние останки свиней, несомненно-приведенных сюда человеком, датируются на Новой Гвинее третьей четвертью IV (началом III) тысячелетия до н. э. и последней четвертью VI (серединой V) тысячелетия до н. э. Правда, последняя дата небесспорна. На о-ве Тимор свиньи появились не позднее второй половины IV (первой половины III) тысячелетия до н. э. Наиболее ранние прямые сведения о земледелии в островной части Юго-Восточной Азии происходят с о-ва Сулавеси, где в среднем слое пещеры Улу Леанг, относящемся ко второй половине V-IV (IV — первой половине III) тысячелетию до н. э., удалось обнаружить остатки риса. Предполагается, что здесь имелись и одомашненные свиньи. И на о-ве Тимор, и на о-ве Сулавеси ранние данные о производящем хозяйстве сопутствуют существенным изменениям в материальной культуре: появлению орудий на пластинах, геометрических микролитов, керамики и т. д., позволяющим говорить о волне мигрантов из материковой Азии.

Связать эту миграцию с какими-то лингвистическими построениями пока что не представляется возможным Индикатором следующей волны мигрантов, которые разнесли производящее хозяйство в более восточные районы Океании, является керамика лапита, широко распространившаяся начиная со второй четверти II (середины II) тысячелетия до н. э. от Западной Меланезии до Западной Полинезии. Ее носители, часто отождествляющиеся с протополинезийцами, появились первоначально на побережье островов в западной части этого региона. Они занимались главным образом рыболовством и морским промыслом и имели домашних животных (собаки, свиньи, куры), хотя и в небольшом количестве. По-видимому, они знали и земледелие, имевшее, правда, подсобный характер. Тот же образ жизни фиксируется у носителей керамики лапита, проникших позднее в Западную Полинезию, где их поселки являются древнейшими в этих местах памятниками человеческой культуры. К рубежу новой эры во многих районах и керамика лапита, и домашние животные исчезли, так что ко времени прихода сюда европейцев на некоторых островах от них не осталось и воспоминаний.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.



Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: